Елена Кузьменок, рассказ. Уговорил дать разрешение на публикацию на "ру_хиппи". Рассказ
от 2002 года.
Часть вторая
==========
Я пообещала Ире в подарок янтарь, который лежит у меня дома в Минске на книжной полке. Адресами мы уже обменялись. "Ну, пиши!!" - и она пошла на дискотеку, где будет мириться с любимым. А я возвращаюсь в кухню. Завтра мы уезжаем.
Где Яна, уложивши утихомленную собственными превращениями Лину в койку, открывает литровую банку вина.

- Где Чин?
- Чину я определила место.
- И он лег?
- Я ему сказала, что если он только помешает Лине спать - или сунет нос в эту кухню - остаток ночи проведет на улице. Мне чужд абстрактный гуманизм. И он это понял очень хорошо. Я научилась общаться с алкоголиками еще тогда, когда в ДАСе я... Ч и н !! !!!
- Можно Чин посидит тут минуточку...
- Закрой дверь. Чин! МОЕ ТЕРПЕНИЕ ЛОПНУЛО!! Я окажу Лине услугу, избавив ее от тебя, пока она спит...
- Чину очень плохо. Чин просто посидит тут, с девчонками...
- Пошел вон!!!
...
- Ты недооцениваешь Лину. Трезвый он был очень мил.
- Когда я вернулась в Севастополь, у меня произошла переоценка ценностей. Если меня теперь спрашивают, как жить, я отвечаю: надо слушаться маму. Вся наша жизнь - просто более длинный путь к тому, о чем родители в детстве говорили. А что говорила мама в детстве про мальчиков, с которыми можно дружить?
- Что говорила?
- Это должен быть мальчик, который хорошо учится. Либо мальчик из хорошей семьи. А еще это может быть... мальчик, который имеет хорошую специальность. Ты как предпочитаешь пить? Редко, но метко, или часто понемногу?
- Я - редко, но метко.
- И неправильно. Когда я вернулась сюда из Москвы, передо мной встала проблема алкоголизма. Я поняла, что так, как в ДАСе, здесь лопать не удастся - ну, в два месяца потерять профпригодность. Я нашла верный путь. Пить нужно постоянно понемногу. И обязательно сухие виноградные вина. Примерно ноль семь в день. Тогда ты не сопьешься.
- Мне не надо. Нам завтра ехать.
- Как хочешь. Хочешь комплимент? Ты совсем не стала светской дурой.
- К-каааак-ммммудрено стать светской дурой, сидя на даче в 80 км от города и наведываясь туда раз в месяц причем не имея места где переночевать...
- Я боялась. Я боялась, что мы не сможем с тобой разговаривать. С Гулей мы не смогли. То есть я попыталась ее разыскать, когда приезжала в Москву последний раз... Она не захотела со мной встретиться. Она от меня скрывалась. А потом я узнала от нашей общей знакомой, что она не хочет меня видеть, потому что у меня все хорошо. А сейчас ты расскажешь мне про Владимирского.
- Владимирский выпрыгнул из окна и сломал спину. Теперь сидит во Владимире. Ходит с двумя костылями... А, еще он написал несколько стихов. Хороших. Уже после этого.
- Владимирскому конец.
- Почему? Я же была у него. С ним, по-моему, все лучше, чем было до этого... ... ... ...
- Я выставила Чина из дома. Он добрался до моего бара. И промахнулся. Сейчас мы за это выпьем. Ты знаешь, что Владимирский был моим кумиром?..
- а... из какой графы? Из предписанных твоей мамой?
- В л а д и м и р с к и й - м а л ь ч и к и з о ч е н ь х о р о ш е й с е м ь и.
- Я с его родителями незнакома.
- Зато я знакома. Мы подробно разговаривали с его мамой в тот день, когда мы приехали к нему в гости и Владимирский бросился на папу с ножом... Ты знаешь, что папа Владимирского преподает в институте?
- Нет, я почти ничего не знаю.
- Сердце, сбежавшее серым оленем / В кущи придуманных мной Робин Гудов...** - Эти две строчки мне нравились. Дальше - нет. - Сейчас я тебе прочитаю одну вещь. Только давай выпьем.
** Стихотворение Яны Васьковской.



Мы выпили, и она прочитала. Как говорила - чуть старательнее, чем вправду, - моргая глазенками - маленькая социальная ролька, из большого набора разыгранных уже... ээх... надо же им чем-то жить здесь... В Москве их у нее было гораздо меньше: одна! Одна, на оба лица: крупная девочка, оторванная от родной почвы и взгроможденная на стул под будущие аплодисменты - "Бих твирит, и тильки звизды..." ээ, постой, зачем ерунду говоришь? Все эти роли занесены на пленку уже с детства, и никуда они не девались. Ничего не меняется. Просто растет, толстеет, как деревья. Стихотворение было довольно длинное, примерно в таком духе: "Я старик, та-да-да да-да-да да-да-да..." - чуть раскачиваясь, шло перечисление невзгод и болезней бомжа. Как всегда, хорошо и складно. И забирает до самой сути. Она читала, наизусть, до конца. До последней строфы. В которой было: все, что я говорил - ложь, у меня дом - полное корыто, дети, внуки. И теперь я пойду туда. В свое черное смертное одиночество.
Свеженькая Лина разбудила нас через четыре часа. Она была готова ехать. Смутно помнилось, что мы, кажется, ночью, бегали на улицу. В подъезде на ступеньках сидел Чин. И провожал нас укоризненным взглядом. И словами. Яна сообщила об этом Лине - Лине это было что с гуся вода. Что и требовалось доказать. Мы пошли через площадь, и там еще раз его увидели. На фоне своей новой компании (одна, кстати, женщина) Чин выглядел как Лина с Яной на фоне него. Еще сутки назад выглядел бы. Сейчас нет. Лина отвернулась, Чин тоже, Яна довела нас до автобуса? вокзала? - не помню, на чем мы добирались до Симфа. Электричкой. В Симферополе мы купили билеты до Киева, где нас (Лину все-таки большей частью) ждал Володя Гусевской. Мы стояли уже на платформе - до поезда оставался час - когда Лина закатила истерику.

- Зачем я так поступила с Чином! Я застыдилась перед Яной. А он меня водил, за руку, по скале над бухтой. Я чуть не упала - а он говорит, стой там, не двигайся - и дошел, и взял меня за руку. Зачем мы утащили его с собой - они же говорили, и на руку его смотрели. Чин пас коз. А мы его утащили оттуда. И бросили.
Я воодушевилась:
- Лина, ты это хорошо говоришь. И в следующий раз ты вспомнишь и так не поступишь...
- В следующий будет не Чин. А с Чином уже поступила!
- Это как раз будет в каком-то смысле Чин, - попыталась объяснить я.

Но она начала плакать, размазывая сопли. Чин-Чин, хороший мужчина, друг Обломиста, Боярского, Бродского, Сталкера, Розенбаума, погиб в Севастополе, потому что его утащили две поблядушки, поманив - чем? - поманив молодостью. Временем - бездонными запасами - все еще может быть - из заповедной среды, где только и могло его подпорченное существование длиться - вроде он чахоточный, законсервировавшийся в разреженном воздухе высокогорья. Не скажу, чтобы меня это разжалобило. Но со скрипом я вынуждена была признать наконец справедливость Лининой точки зрения. Действительно, строго рассмотрев, не Чин - это не Чин. А справедливость - жесткая вещь. Механическая. И действия, которые из нее истекают, отдают тем же механическим, металлическим с привкусом масла:
- Лина, ты поезжай к Володе. А я пойду, сдам билет, съезжу в Севастополь, найду Чина и верну его на место. Ждите меня в Киеве.
Лина успокоилась. У нее не было сомнений в том, что я найду Чина и верну его на место. А значит, какое я имела право на сомнение в том, что найду Чина и верну его на место. Подошел поезд. Мы попрощались, и я пошла на вокзал сдавать билет, мне вернули 40 %, на них мне предстояло вернуться в Севастополь, найти Чина, отвезти его на место и доехать до Киева. Это были Линины деньги. Мои кончились еще на той самой первой бутылке. Такова неприглядная истина: мы все, исключая Яну, гуляли на Линины деньги. А Лина гуляла на деньги своего мужа, авангардного композитора и преуспевающего дельца. За композиции ему не платят ни копейки. Найти Чина оказалось проще простого. Переночевав на станции на границе (тот раз как-то удачно пересекли на автобусе), - о крымская весна! тщедушные алые маки! - я обошла огородами пост и вновь взобралась на шоссе, уже на закрытой территории. Откуда меня довезли до залива или водохранилища, и на пароме, где я (7 утра) была единственным пассажиром... Или не единственным?.. Словом, позвонила я Яне. Яна издали удивилась - а я долго не рассусоливала, сказала, что вернулась за Чином, что если не найду, перезвоню (она шла на работу).
Я направилась в центр. Там уже собирались первые пивцы пива. Мне указали на скамейку за кустами. Чин спал. Покинутый и последними. Ну и рожа у него была. Я растолкала его и растолковала, что к чему. Он не сопротивлялся.
На автовокзале Чин заартачился. Я купила два билета, но - чего я и боялась, то и произошло - автобус отправлялся через три часа. Чин вырвал у меня руку и, раскачиваясь, двинулся обратно. Суммируя все обстоятельства, я была сильнее, так что мы опять начали фокстротом продвигаться к автовокзалу. К несчастью, открылась забегаловка, и Чина повело туда. Часов десять уже наверное стукнуло, не меньше. А то и одиннадцать. Автобус, значит, в два. Начинало припекать, и Чина совсем разлимонило. Он был с жуткого бодуна. Он говорил, что не любит меня и никуда не поедет, и несколько раз заносил руку, чтобы меня ударить. Не знаю, что его останавливало. Наконец мы сели на парапет. Спор продолжался, мы вяло толкались. В десяти шагах от нас квасная продавщица - что меня удивило - не то что смотрела на нас с омерзением, но вполне целенаправленно поливала от бедра очередями. Я сообразила, в чем дело: я же ночевала на станции. Мы смотрелись как два существа, потерявшие человеческий облик, брюки гольф более ни на что не канали. В другое время я бы не упустила насладиться остротой ситуации; сейчас мне было наплевать - на все, кроме Чина. Наконец, он дал уговорить себя перевести внутрь вокзала, где прикорнул на крашенном белым гнутого дерева спаренном с другими кресле. О такой передышке я и не мечтала. Хоть пять минут поспать. Я почувствовала на своих губах легкий, как тень от облака, поцелуй.
Ей сказали на площади, и она сразу понеслась сюда. Она сидела передо мной на корточках. Потом она переместилась в соседнее со мною кресло. Чин проснулся, и я удерживала его одной рукой, повернувшись к Ире. Ира не обращала на него внимания. Ситуацию она воспринимала как нормальную. Я спросила о любимом, она кивнула. И сейчас..? К нему. Мы посидели десять минут, потом я ее отпустила. Ира сразу же встала. У нее было полно дел. И одно она уже выполнила. Весело попрощавшись, она отчалила, а я осталась с Чином. Но было уже не страшно. Был час. Автобус, покачиваясь, туда-сюда, вез нас по холмам побережья; я сидела, не двигаясь; на плече у меня лежала голова брата моего, человека. Всклокоченные волосы, потный лоб - Чин спал, как ребенок, переживающий кризис болезни. Так оно и было.
Проснулся он уже другим. На другом автовокзале. Мы вернулись. Почти вернулись. На прежнее место. Да, тот самый, старый, прежний Чин, - вернулся, - тот, увязавшийся отсюда за Линой, - потерявший Лину. И еще кое-что. Честь и достоинство. Только-только мы ступили первые шаги по суше - как к Чину бросился корефан: началось! Сколько лет! - я остановила. Не время. Еще не место. Друг так был поражен - что не настаивал; мы вернулись к остановке (городской уже), что-то мерцало в Чиновых глазах: определенно, сознание. Похмелье в разгаре, но мозги включились. Он не возражал против того, чтобы я держала его сумку (плюс мой рюкзак) - преступник не возражает, чтобы его вели в тюрьму. Где ему было не так-то плохо. На конечной кольцевой у магазина Чина бурно приветствовала продавщица - Чин шагнул внутрь, небрежно мне мотнув головой через плечо: жди. Хлопнула дверь; я осталась переминаться с ноги на ногу. Полчаса пешком отсюда оставалось. До рая; кибуца; до края, где течет молочная река - где отрастает у калеки рука - где сходятся все наши дороги - где хозяева стоят на пороге, ждут заблудшую овцу. Где мой урок можно будет счесть выполненным. Сквозь стекло было видно, как Чин, перегнувшись через прилавок, шутит с девушкой. Я сняла с плеча его сумку, поставила у входа, повернулась и пошла.
Через полчаса я ехала в автобусе по билету до Симферополя, а через час, у поворота на Алушту, сошла, выбросила в урну недоиспользованный билет и повернула к местам боевой славы. Меня подвез молодой человек - до мест не доехал, т. к. сворачивал на профилакторий. Я тоже свернула, т. к. было темно, и переночевала в спальнике под соснами; утром я постирала трусы, повесила их на рюкзак, а рюкзак на спину, и вернулась на трассу. Я шла, нет, плыла, в густом запахе крымской весны, желтые акации, те самые, что летом будут сухими прутьями, сейчас цвели и летели, - а когда слышала машину, поворачивалась и поднимала руку. Меня подобрали двое мужчин в жигулях, и только садясь в машину, я врубилась, что сзади мои трусы смотрятся как некий флаг - с опозданием сняла их, недосохшие, и спрятала в карман. Они довезли меня до места, но никак не могли поверить, что я хочу провести здесь ночь, а попытались увезти дальше в Керчь. Я вышла. Ела мидии и рис без соли, ночью меня укусил в губу москит, так что до Запорожья пришлось стопить машины с новым, незнакомым лицом, что меня порядком смущало. В Запорожье я купила билет до ближайшей станции и в три часа ночи вышла в Шевченко, где перешла на соседний путь и вошла в открытый плацкартный вагон, сняла с третьей полки матрас и постелила на вторую, легла... И из конспирации переодела брюки гольф (была с собой юбка). Перед Киевом проводник шел по вагону, выкрикивая: "Кому нужен билет" - хорошая шутка.
В этом поезде я заразилась вшами - что выяснилось две недели спустя, в Москве, где благодаря чему передо мной оказались заперты двери дома, в котором я намеревалась ночевать. Фамилия мне отказавшей (вернее, не пригласившей меня) - Вика Соломатина. Ее можно понять: она сама находилась там на птичьих правах, в типа-кинематографической-ко-ко-коммуне, - не то что теперь, когда, разбогатев, держит одного из там присутствовавших в качестве мужа уже в собственной квартире. Удалось вписаться в зал игровых автоматов, который сторожил кто-то из знакомых моих знакомых. Когда я туда вошла, я была поражена: настолько он не отличался от улицы. В сущности, это была ниша в метр глубиной, но за стеклянными дверями. Меня здорово вставило, когда практически незнакомый человек уступил мне единственный деревянный стол, отговорившись тем, что намерен пить водку. (Про вшей я, разумеется, сказала.) Ворочаясь на этом столе, в четыре часа утра, я увидела свою жизнь как некий сюжет, в котором дальше стояло: выйти замуж за Владимирского.

(Вряд ли бы мне пришло это в голову, если б я спала у Соломатиной.)

Пришлось устраиваться на работу, и вообще, все сильно изменилось. Месяца через два, когда немного утряслось, я написала Ире. Еще через месяц пришел ответ:

"Офигенно огромный ПРИВЕТ из Севастополя
(!!!!!!!!!!)
Пишет тебе ни кто иной как я, Ирэн! Я вообще ужасно удивилась, когда получила письмо от ТЕБЯ. Ведь прошло столько времени, одни лица сменялись другими, и каждый новый день был не похож на предыдущий, а ты меня до этих пор еще помнишь. Я в экстазе! Это здорово! Кстати ДА!, поздравляю тебя со сменой календарного года, и его запоздалым повторением. Ведь насколько я знаю, это год всем нам знакомого животного. Ведь сейчас таких животных стало слишком много, они могут толкнуть в троллейбусе, оскорбить до глубины сознания, прийти на клевый сейшн и все изгадить, да, они могут многое, кроме одного - думать своей бритой верхней частью тела (у людей это называется - голова.) Ладненько, не будем говорить о самом грязном на нашей с тобой планете.
Да! Огромнейшее спасибо за янтарик. И Саше с Ариной тоже, что привезли. Он меня просто очаровал.
К огромному моему сожалению я пока нигде не работаю. Мне недавно (даже несколько раз) предлагали работу. Работа, конечно, не пыльная и платят хорошо... В общем работа заключается в том что мне нужно каждый день с 8.00 до 21.00 сидеть в офисе у сердитого начальника, и, как только придут клиенты (хитрые бритые надушенные дядечки с лисьими улыбками, либо просто люди в серых пиджаках с лицами, выражающими крайнюю сосредоточенность) быстренько надевать на лицо вежливую улыбку и подавать им кофе, и еще отвечать по телефону.
ЭТО ПРОСТО УЖАСНО!!!!!!
Но меня эта работа не устроила.
А еще я летом собираюсь поступать в Симферопольское художественное училище. Надеюсь, что поступлю. В любом случае - пожелай мне удачи в бою.
А со СЛОНОМ все в порядке. Любит, пишет. А я часто захожу к его родителям, они в меня просто влюблены. Ему осталось находиться в этой проклятой армии еще 10 месяцев. Но как там Линда, к которой мы заходили, я не знаю, так как была у нее последний раз 6 месяцев назад.
Ладненько, буду заканчивать этот роман в 3х частях. Я надеюсь, что мы обязательно встретимся.
Хоп!

12.01.95."