Елена Кузьменок, рассказ. Уговорил дать разрешение на публикацию на "ру_хиппи". Рассказ
от 2002 года.
Часть первая (я разбил на две части, в одном сообщении не "поместился")

Ира

...и тогда я продвинула тезис: что согласилась бы на компанию Льва Толстого. Имелось в виду: спать в одной палатке (это и сейчас меня прельщает); просыпаться утром и идти обрабатывать огород... А вечерами мы разговаривали бы. Покуривая при костерке, где-нибудь на краю участка. Я упускала из виду одно обстоятельство, из-за которого этот интересный опыт был абсолютно исключен: я вела себя так, будто миллионер во времени (можно потолковать о смерти, как иной миллионер не прочь порассуждать о нищете; даже о нищете в применении к себе, - даже о нищете с нищим - введя его за это в свой круг, и предоставив ему свой стол, и свой дом, и свою чековую книжку...) Да, но только время - не деньги: с кем ты о нем состязался? каждый гребет сколько воображает возможным - и рад; а точнее - каждый шмалит и мотает из общего источника, исходя из своего о величине закромов представления... А ведь он, в последние годы, - а именно в этом виду он в качестве компании и представал (минус болезни. Минус еще много чего, но сейчас не будем вдаваться) - очень спешил; у-у, там такое расписание было - куда! Президенту бы мало не показалось. Максимум, что мог позволить - перекинуться в карты; да еще настаивал: "имею право; именно потому, что стыдно". И тут я:
"У места, где трасса
свернула в Израиль
он в роще валялся, задрав к небу нос.
И звезды бесстрастные
с неба взирали,
как Кот Дивуар постепенно становится бос..."*
[* Владимирский придумал.]


Не думаю однако, что была уж так неправа. Что, собственно, значит: "миллионер"? Как не самоощущение. Какая разница - обусловлено ли оно общественными договорами - или это личная мания.

И что? И что? Вот снег пошел. Сыплет и сыплет под фонарями. Что самое печальное на свете? Самое печальное, что для кого-то уже нет этого снега, и этого поля, и этого неба, и этой сигареты "Беломор", и этих фонарей над дорогой. Ничего нет. Так зачем они вообще. Я с тобой. Туда, где нет ничего. Но тогда здесь... Как же: муж, и другие, - все посыплются за нами. И не будет ничего. Ни для кого.

Что же делать, если я такая буквальная наследница наследия Мефодия Николаевича, и не скрыться мне, не спрятаться, ни за какую мифическую "Иру", - и что же ему делать, если наследство попало невесть в чьи руки, и не встать, не хлопнуть дверью, и с Чертковым не замкнуться
думать, как себя обезо-
пасить...
Спи спокойно, дорогой Медведь. - А мои герои?.. Персажи, типонажи?.. Бедные, не уделю им больше от своей жизни ни крошки, стоять им ни два, ни полторак; недодуманным иллюзиям. Со мною Чин, Лина.
Чин знал всех. С Михаилом Боярским он пил водку, у Юлиана Семенова гостил на вилле. А однажды он вечером видел Розенбаума. Сталкер умер - и тут Чин: "...помню лежали мы с ним В СУХУМИ на крыше и он мне говорит пора Чин мне..."
О Владимирском он ЗНАЛ, что тот сломал спину (я узнала это месяц назад). Ну хорошо.
У миллионеров свои забавы. Из своего пятака смотреть с тупым недоумением на грохочущий поодаль мутный сель, не испытывая ни малейшего желания в него влиться. Весь этот, однако, лаун-теннис и катание на пони тоже приелись до последней меры; так что умом я уже начинала колебаться. А не шурнуть ли прямо под обстрел, исключительно скуки ради? Понятно, что лучше мне не будет. Пусть будет хуже. Но думаю, я бы так долго еще колебалась. А тут Лина. Скучающим богатеям самое средство - кого-нибудь облагодетельствовать. Я, напоследок, затеяла было номер с переодеваниями: скромно-прескромно, как самые последние нормальные люди, и почувствовать как они там себя чувствуют, - но что-то сорвалось, не сошлось, с амплитудой колебаний, и как распоследняя дура в последний момент вырядившись в брюки гольф выскочила из дому. Стыдно мне уже было. Чего ты выделяешься-то?.. Чем хвалиться? Лина тоже добросовестно расфуфырилась. И тотчас присосался Чин.
"Попадья на Балду не нахвалится, - Поповна о Балде только и печалится... Яичко испечет, да сам и облупит", - экскурсовод плюс кофе в постель, Чин был тем самым загорелым тирольцем, в чьи профессиональные обязанности входит подавать руку дамочкам в замшах, карабкающимся на перевал, развлекая при том в кабаке за их счет историями о предыдущих клиентках. Надо отдать ему долг, историй у него имелось бесконечное множество, - хотя показывался [каждой партии] единственный, по существу, фокус: молниеносного, минуя промежуточные стадии, вселения. Со всем своим изумительно припаянным скарбом. В пустующую душу... общества... - С последующим, разумеется, выселением, когда какие-нибудь непопутные ветра оторвут его от ваших грудей. Меня все это вполне устраивало. К сожалению, из программы уцелел один фасад: Чин молниеносно сбросил ауру, обернувшись банальным алкоголиком, так что когда я, облагодетельствовав им Лину, отправилась посетить места боевой славы, то, вернувшись, застала перераспределение ролей. Загорелым тирольцем теперь была Лина. Чудно похорошевшая, с распухшей и красной, как краб, вместо прежней, плохо пропеченного теста, физиономией, залихватски повязанная платком, эта герла, пугая отдыхающих, с воплями носилась по пляжу за своим в жопу пьяным и одновременно с похмелья чуваком, вызволяя его из тех самых историй, в которые оказался не дурак ввязаться, - а мы-то думали, что у него с рукой. Денег было - ноль. То есть, оставалось чего-то там нам на билеты. Винить некого, я сама купила им первую бутылку. Тем не менее, я была зла на Чина. Отобрав у него утренний початок, я устремилась к шоссе; за мной - Лина; Чин тащился в хвосте, ноя, жалуясь и грозя физической расправой. "Отдай!" Я отвечала: "...вылью. Заткнись!" Стоял штиль. Таким образом мы поехали к Яне.
Яна тоже со мной.
О, Яна, Яна - талант. Лина тоже талант; но Лина - маленький; Яна - великий. В этой кукле-великанше с топорщащимися руками и ногами и челюстью урядника и нарочито-придурковато-жизнерадостными манерами - чудо непостижимое. Не буду уточнять, потому что тогда никто не поверит; однако, раз уж на то пошло: в Севастополе Яна почти символ. Захоти - и с криками, несмотря на двадцать пять лет и 85 килограммов, ее бы пронесли до ратуши и короновали в губернаторы. Не по таланту. А по профессии. Яна работает на телевидении. Кто не смотрит телевизор?.. Разве что я, - потому-то талант Яны скрыт от вас, но не от меня. Доехали мы к середине дня следующего дня, Чин к этому времени почти утрамбовался в прежние формы, и на площади я Лине велела купить ему бутылку пива. Не я ли велела? Пока Яна до нас добралась, Чин успел прогуляться по лавочкам, пришвартовываясь к сидящим там, и за всеми допивал. Яна только выпучила глаза, увидев наше общество. Она сильно цивилизовалась за истекшие годы и еще потолстела (и подросла? Разве так бывает?) - Ну, вот куда-то мы там пошли. Уселись на лавочку (в свою очередь). В руках у нас было по бутылке пива, Чину, разумеется, ничего - чем последний был сильно обижен, и, с краю, бранил нас вполне уже нечленораздельно. Вдруг он прекратил это занятие. Лина с Яной оживленно общались, так что зрителем - Лине адресованного представления - осталась я одна: Чин, не вставая со скамейки, жестами и возгласами подавал сильные сигналы дружелюбия шествующей мимо пряменькой круглолицей особе в чистых штанах и бисерных браслетах, осыпавших тонкие руки. Однако! Со второго взгляда становилось ясно: тут не Лининого поля птица. Куда ты, Чин..! это же ангел. Высокомерно-брезгливый, каким, по моему разумению и должно быть всякому ангелу к нам, грязным, - тем более, что не более семнадцати лет на земле. К моему удивлению, ангел остановился и устремил на честную компанию взгляд, не лишенный любопытства: так, находящийся по ту сторону, смотрит на раздавленную гусеницу... (синицу...) Окрыленный успехом Чин бросился головой вперед, - но тут же выяснилось, что успех не Чинов. Малышке не впервой, видать, было отшибать возбужденных донжуанов: "Да ну", "Да что ты", "Отвали" - и, не тратя фантазии на толкущегося сбоку мачо, неспешной походочкой двинулась к нам. Пока я гадала, чей же успех - быть может, Янин? Она и уселась.
Ко мне.
И, повернув лунный лик, с живым интересом:
- Вы откуда?
Ах, брюки гольф!

Вот мы сидим на этой лавке. Я пьяная с бутылки пива, Чин на старых дрожжах, Лина с Яной вовсю разыгрывают "приличных" - в чем Лине здорово мешает приобретенный последние дни имидж, - и рядом со мной чудесное создание. Без всякого моего на то поползновения. Спросите меня: когда-нибудь такие со мной садились? Может, в школе? В пионерском лагере?..? Нет, наоборот: это с ними все садятся; за ними ходят шафером, ищут внимания и общества, и я не избегла общей участи: вот, помню, Аня Романовская на журфаке... но я давно оставила это бесплодное занятие. Зачем они мне? Я даже не мужчина. Даже не Чин, - напротив, получивший такой отлуп, просто по всем уже фронтам, что как бы тут не кончилось трагедией. Пьяным суицидом. Какой-то абсурд. Но я врубаюсь. Я, случайно, как на пляже, оказалась принятой за другого. Не конкретно другого - нет, но испив переданную мне чашу. Ну откуда ей знать, скажи на милость, что я на самом деле совсем не та: я, миллионер во времени, и т. д. Я - тотем, рядом с которым, в ее среде, оказаться почетно. По молодости. Разумеется. Брюки гольф. И т. д. В сущности, с Чином разве не то вышло? Только с Чином непонятно, кто тут кого на...// (так-то оно так, как говорила Яна, да тильки тришечки не так). Молодость - это святое. Заруби себе на носу. И постарайся соответствовать. Я - да! я!..
Появляется некто с кинокамерой, Янин знакомый. Мы все встаем и куда-то идем, при этом я громко острю, хохочу, кажется, принимаюсь петь; Ира (ну вот. Ее так зовут.) цепляется за мой локоть. В припадке соответствия я начинаю лезть на дерево; меня снимают - нет, на пленку. Но Ира и бровью не повела. Она ничего не знает, но считает, что раз я, значит, так надо. Ладно, оставила я в покое это дерево. И пленка кончилась. И мы дальше пошли.
Ира рассказала мне о себе. Называя себя при этом то ли "Ирма", то ли "Ирэн". У нее есть подружка Линда, такая... Ира восхищенно-осуждающе поцокала языком. Ага, вот откуда это "отвали!" - стандарт уличных торговок и посетителей дискотек, так диссонирующее с ее лицом и походкой. Еще у нее есть любимый, длинный, как тополь, они поссорились, но помирятся - вечером. Осенью он идет в армию, она будет его ждать, а потом они поженятся. Он трэшер. Кто?.. Трэшер. Играет на басу, - что, хорошо играет? - да, здорово. Подожди, я сейчас, - Ира отлучается к ларьку, и, вернувшись, со сдержанной гордостью показывает мне пару презервативов - так, к слову. И опять цепляется за локоть. Есть женщины, тащить их за собой - что банку на хвосте, но Ира - легкая и прохладная, и чувствую я себя с ней, как ребенок, нежданно получивший в руки воздушный шар, - непонятно: что это? За что?! Почему - мне? - хотя, кажется, этот вопрос уже разрешили...
Он тебя, наверное, здорово любит. Ира опять со спокойной гордостью соглашается.
Мы все еще идем.
Идем так: впереди мы с Ирой (под ручку), дальше Яна с Линой (под ручку), от них отставая метра на три, плетется Чин - все еще с нами!.. Вы куда идете? - спрашивает Ира.
Понятия не имею. Эй! Куда мы идем?
Эта парочка сзади морщит носы. Набивая фигами свои карманы. Показывая мне осуждение моим выбором. Моей Ирой! Мы идем в кафе, - изволит отвечать Яна голоском пятилетней дуры. Мы идем в фафе фушать мороженое. Ты ее знаешь? - я поворачиваюсь к Ире.
Видела по телевизору, замечает Ира,.. а вообще-то я на стрелку шла. К Линде. Но из-за того, что вас увидела, я ее продинамила. Надо к ней зайти. Пошли со мной?.. И, предупреждая мои колебания: тут близко. Какие там колебания.
Эй! Мы идем к Линде! Где вас искать?
Я знаю, где это кафе, говорит Ира, пошли! Мы отцепляемся от них и стремительно сходим с курса, уходим в свободный полет. В трущобы. Ира тащит меня под локоть, и теперь я себя чувствую воздушным шаром: надувным резиновым поросенком. Она стремительна, как солнечный зайчик, - мы вскакиваем в троллейбус, едем одну остановку, выходим, дальше. Ну вот, я покинула свою компанию, - свойственную мне компанию, - что еще я должна делать, чтобы оправдать твой выбор? Быть старшей подругой. (Вместо Линды.) А как? Задавать вопросы. "Что ты делаешь сегодня вечером".
Я же встречаюсь с любимым, напоминает Ира. А!.. правильно. У вас стрелка. Ну, я просто знаю, где он будет. Она заводит речь о чем-то, я в этом ориентируюсь слабо: какая-то открытая дискотека - она называет ее "площадка"; тут же и бар. Иру там можно отыскать каждый вечер. И там. И там. И там. В тысяче мест. ...Ты придешь?
(это она спрашивает.)
Нет. Я, наверное, сегодняшний вечер посвящу Яне. Давно не виделись. Надо поговорить. Завтра уезжаем. А ты мне дашь свой адрес? - спрашивает она, взглядывая в лицо. Конечно; а ты мне? Конечно. Записывай. Все, говорит она.
Какой-то уж совсем мрачный частный сектор; Ира убегает, а я остаюсь ждать и гадать, с кем же она появится. Или не появится? Ну, подожду полчаса. Долго же мне отсюда придется выбираться, с моим-то-топографическим идиотизмом. Главное, ни малейшего намека не оставили, где это кафе и каковы их дальнейшие планы.
Наконец Ира появляется. Одна. Линды нет! - говорит она издалека. Пойдем! Лицо светится серебром; я успела от нее отвыкнуть; попутно заглядывает в глаза, не нарушая этим летящего своего устремления. Что ты делаешь? Я рада, что могу ей ответить. Живу на даче. На даче, знаешь... там: "Небо сиреневым счастьем покрылось..." - да вот, погоди, - приходится остановиться, чтобы мне слазить в рюкзак достать одну книжку "Моим друзьям" Николая Данелии, мы ее издали в 1992 г.; издать-то издали, после этого год думали, что делать, в результате тираж был уничтожен при расчистке складов, когда фирма разорилась. Десять тысяч!.. Попробуй повтори. "Ребята, да вы что. Люди радуются, если их пятьюдесятью экземплярами..." Один из них дарится Ире. Она берет ее, как раньше презервативы:
- Это будет моя любимая книга.

В кафе просторно; дамы сидят за общепитовским столиком, надувая щеки, скосив глаза в размазню. Чин отправлен стоять в очереди. Интересно, как они с ним совладали. Странно, но мы их почти догнали,.. я знаю, почему... И вот мы,.. наконец,.. вместе. МЫ ВМЕСТЕ!.. Полный журфикс! К Чину посылается гонец по телеграфу. Тут вдруг Яне, видимо вследствие солнечного удара, кажется, что она в студии. Она поворачивается к Ире и церемонно спрашивает:
- Чем ты занимаешься?
- Пока ничем, - отвечает Ира. Но чувствует, что этого недостаточно. Атмосфера, прохлада, Янина светскость, Янина известность, - все это, соединившись вместе, наконец действует. Оно действует как стакан джинтоника. - То есть она тоже чувствует себя в студии..! Нет, она не чувствует. Она и в студии не почувствует себя в студии. Она чувствует себя на дискотеке. К ней подходят, подгуливают. Она оценивает. Она может пойти на диалог, может не пойти на диалог.

Она решает пойти.
- Хочу устроиться на работу в морг.
- ЧТО-О-О?!! - Нет, конечно, так никто не говорит. Ах, Яна! ты забыла одну вещь. Ты забыла, что молодость - это святое. Непринужденно и снисходительно, - эта толстая тетя (Яна - толстая тетя) так плохо ловит: обмывать покойников. Красить, все такое; нет, еще не пробовала. Но Линда - это ее подружка - рассказывала - платят, конечно, мало, зато уж родственники не скупятся, и можно за одну смену заполучить... Пока не приходит Чин с мороженым, и тут все затыкаются и начинают лопать, заминая смех, зажевывая это состязание, великодушной ничьей прекращая безнадегу, всухую заталкивая в глотку шопинг, продавщицы узнают в лицо и с радостью тащат все лучшее из-под прилавка... мы едем к Яне, но не на ту квартиру, а на другую, которую Яне... Янина... Ого, Яна - квартировладелец?.. я слушаю ее объяснения, но ловлю вполуха... плохо ловлю... у Иры в этом городе на каждом углу знакомства; сплошь панки, делинквенты.., подари розу - сжуют и выплюнут тебе в лицо - но Ира не боится, никого не боится... и вдруг, по дороге на Херсонес (спросили бы - я бы уверенно отвечала, что это в Древней Греции), на ухо хриплым шепотом: "Смотрика! гоблины!" - я думаю, что ослышалась: "Чегооо?" (Штирлиц знал, кто такие гоблины, но он не...) - "Гоблины, - Ира: - ты что, не знаешь, кто такие гоблины?" - и благосклонно: гоблины, такие молодые люди, которые слушают Модерн Токинг и Вилли Токарева, и у которых весь смысл в жизни, нажраться, до скотского состояния, и помахать кулаками, нет, Яна, это ты с ушатыми политиками можешь завязать губки, и, безмятежно-придурковатым, сойдешь за Бадди Гласса: "Я правильно поняла - вы имеете в виду..." Яна, мы не молодежь, Яна. Тебе известно?
Тут мы прощаемся с Ирой.